«Франкенштейн» приснился Мэри Шелли — но она в ту ночь не спала: что написано в её собственном рассказе

История известна каждому, кто хоть раз держал в руках «Франкенштейна»: холодным дождливым летом 1816 года на вилле у Женевского озера Байрон предложил каждому написать историю о призраках, и восемнадцатилетней Мэри ночью приснился монстр. Утром она села и начала роман, с которого пошла вся научная фантастика. Я разбираю на этом сайте случаи, когда сон действительно что-то дал человеку, и этот — один из самых цитируемых. Он выдерживает проверку: у нас есть рассказ самой Мэри Шелли. Но написано в нём не то, что обычно пересказывают, и настоящее в этой истории интереснее мифа.

Она сама написала, что не спала

Первоисточник — введение, которое Мэри Шелли написала к переизданию 1831 года. Ключевой абзац стоит прочитать дословно: «Когда я положила голову на подушку, я не спала и не могла бы сказать, что думала. Моё воображение, непрошеное, овладело мной и вело меня, наделяя возникавшие образы живостью далеко за обычными пределами грёзы». И дальше: «Я видела — с закрытыми глазами, но острым внутренним зрением, — я видела бледного адепта запретных наук, склонившегося над тем, что он собрал воедино». Она видит, как существо приходит в движение «от работы некоего мощного механизма», как творец в ужасе бежит от собственной работы — и как оно открывает глаза.

Обратите внимание, что именно она отрицает: и сон, и мышление. Это состояние между ними — то, что в литературе называют гипнагогией, порогом сна. Она даёт ему собственное имя в том же тексте, когда говорит, что записала на бумагу «лишь точный список мрачных ужасов моего наяву-сна». Не «мне приснилось». Наяву-сон.

Мифу мешает всё, что было до той ночи

Из пересказа обычно выпадает главное: видение пришло не на пустое место и не сразу. Задача была поставлена извне — «„Каждый из нас напишет историю о призраках“, — сказал лорд Байрон; и его предложение было принято». Дальше она честно описывает провал: «Я занялась тем, чтобы придумать историю… Я думала и размышляла — напрасно. Я испытывала ту пустую неспособность придумывать, которая есть величайшее мучение авторства, когда на наши тревожные призывы отвечает глухое Ничто».

И самая недооценённая деталь: «„Придумали историю?“ — спрашивали меня каждое утро, и каждое утро я была вынуждена отвечать унизительным отрицанием». То есть дни направленной, безуспешной, ежедневно проверяемой работы над конкретным вопросом. Ровно то, что в мифе стёрто до слова «приснилось».

Разговор, который дал материал

Вечером накануне видения при ней говорили о вещи, которая потом и стала романом. Её слова: «Многие и долгие были беседы между лордом Байроном и Шелли, которым я была преданным, но почти безмолвным слушателем». Обсуждали «природу жизненного начала и есть ли вероятность, что оно когда-нибудь будет открыто и передано». Говорили об опытах доктора Дарвина — он якобы держал в стеклянном сосуде вермишель, пока та не начала двигаться сама; о том, что труп, возможно, удастся оживить, потому что «гальванизм давал тому знаки»; о том, что части существа можно изготовить, собрать и наделить живым теплом.

Порядок здесь и есть весь механизм: задача — дни бесплодных попыток — насыщение материалом поздним вечером — отпускание — образ на пороге сна. Ни одного мистического звена.

Она тренировала это состояние с детства

Это то, что делает случай Мэри Шелли редким, и то, что почти никогда не упоминают. В том же введении она описывает свою привычку с детства: любимым занятием было «строительство воздушных замков — предание себя наяву-снам — следование за цепочками мыслей, предметом которых было создание череды воображаемых событий». И отдельно: «мои сны были всецело моими; я ни перед кем за них не отчитывалась; они были моим убежищем, когда меня досаждали, и моим самым дорогим удовольствием, когда я была свободна».

Иначе говоря, к восемнадцати годам она годами упражняла ровно ту способность, которая сработала в ту ночь: удерживать внимание в образном потоке и вести его. Ночь на вилле Диодати не подарила ей ничего нового — она предъявила счёт по натренированному навыку в тот момент, когда появилась задача, ради которой стоило его применить.

Утром она не «записала сон» — она узнала материал

Дальше в тексте — момент, который стоит разбирать отдельно, потому что он и есть работа. Утром она не бросилась записывать видение. Сначала она пыталась от него отделаться: «Я не могла так легко избавиться от своего отвратительного призрака; он всё ещё преследовал меня». И только потом: «Быстрой, как свет, и такой же ободряющей была мысль, что осенила меня: „Я нашла! То, что напугало меня, напугает и других; мне нужно лишь описать призрак, что стоял у моей полуночной подушки“».

Дальше — «на следующее утро я объявила, что придумала историю. Я начала тот день словами: „Это было унылой ноябрьской ночью“, сделав лишь точный список мрачных ужасов моего наяву-сна». Видение дало сцену. Романом её сделало решение, что эта сцена — ответ на поставленную задачу, и работа следующих месяцев: «Сначала я думала лишь о нескольких страницах — о коротком рассказе; но Шелли побудил меня развить замысел подробнее».

Где у этой истории слабое место

Честность требует назвать и это. Введение 1831 года — воспоминание через пятнадцать лет после того лета, и написано оно на заказ: издатели серии Standard Novels, взяв «Франкенштейна», «выразили желание, чтобы я снабдила их некоторым рассказом о происхождении истории». Текст подписан «Лондон, 15 октября 1831 года». То есть перед нами история происхождения, сочинённая по просьбе издателя пятнадцать лет спустя, — жанр, который сам подталкивает к драматизации.

Проверить её по собственному дневнику Мэри Шелли нельзя: дневник за период с мая 1815 по июль 1816 года утрачен — как раз тот, что покрывал бы то лето. Предисловие 1818 года, написанное Перси Шелли и подписанное «Марлоу, сентябрь 1817», подтверждает обстоятельства — «сезон был холодным и дождливым», немецкие истории о призраках у камина, и «двое других друзей и я условились написать каждый по истории, основанной на некоем сверхъестественном событии», — но о сне не говорит ни слова. А дневник Полидори, единственный близкий по времени источник изнутри компании, датирует начало историй серединой июня; точные даты того вечера историки до сих пор оспаривают.

Что из этого следует: конкурс, дождливое лето и разговоры подтверждены источником 1817 года; сама сцена у подушки известна только из её рассказа 1831-го. Это по-прежнему свидетельство автора о собственном опыте — сильный источник, но единственный, и поздний.

Чем это отличается от случая Менделеева

Стандарт проверки у меня один для всех этих историй, и полезно увидеть его в двух исходах. В истории про сон Менделеева единственный источник — не Менделеев, а его коллега, напечатавший рассказ уже после смерти химика, который сам на этот вопрос отвечал раздражённо. Там миф не выдерживает проверки. Здесь источник — сам автор, её собственное перо, дважды описавшее ту ночь как «наяву-сон», а обстоятельства вокруг подтверждены текстом, написанным через год после событий. Разница принципиальная — и всё же именно её рассказ, а не независимая запись.

Порог сна — это тренируемое состояние

Теперь то, ради чего я вообще это разбираю. Состояние, которое Мэри Шелли описала точнее многих исследователей — «не спала и не могла бы сказать, что думала», образы «далеко за обычными пределами грёзы» — это не литературный оборот. Это узкое окно на входе в сон, и оно тренируется целенаправленно. На нём построена техника WILD: вы удерживаете тонкую нить внимания, пока тело уходит в сон, и входите в сновидение, не теряя себя. Мэри Шелли в это окно попала и осталась наблюдателем — но не по своей воле и без возможности повторить.

Разница между её ночью и осознанным сном ровно в этом: она смотрела, а могла бы ещё и действовать. В осознанном сне сцену можно не только увидеть, но и задать ей вопрос, повернуть, пройти дальше. Для художника или исследователя это разница между одним подарком за жизнь и повторяемым инструментом.

Что из этого делать сегодня

Последовательность 1816 года воспроизводима, и она давно описана как инкубация сна: сформулировать один конкретный вопрос, а не «хочу идею»; вечером насытить голову материалом именно по нему; отпустить и лечь без попыток решать; и — обязательное звено — поймать то, что придёт на пороге или в самом сне.

Именно последнее звено чаще всего и теряется. Мэри Шелли встала утром с целой сценой в голове, потому что её образы были живыми и потому что она умела с ними обращаться; у большинства такой материал стирается за минуты после подъёма. Поэтому дневник сновидений — не приятная привычка, а условие: без записи с утра нет и материала. Начинается всё, как ни скучно, с этого.

И ещё одно, что видно из её истории. Не ждите, что придёт готовый ответ. К ней пришёл образ — бледный студент над своей работой — а не роман. Роман начался с решения, что это и есть ответ на задачу, и с месяцев труда после.

Как пройти этот путь не наугад

Инкубация, порог сна и осознанность в сновидении — три отдельных навыка, и на каждом есть свои тупики: образы не запоминаются, порог сна проскакивается или, наоборот, оборачивается сонным параличом, осознанность приходит и рассыпается через десять секунд. Я работаю моим методом как раз с этим — от дневника и первых устойчивых осознанных снов до сознательной работы с образами внутри сна. Если тема откликнулась, оставьте заявку: принимаю не каждого, но первая беседа возможна всегда.